Заговор беглецов

Опубликовано: 1714 дней назад (17 июня 2015)
Рубрика: Без рубрики
Просмотров: 209


Заговор беглецов


Ночевать на вокзалах было мне не в диковинку. Со временем начинаешь даже ценить их суровый уют. Главное - сесть поближе к голландке.
На маленьких станциях это место добывалось без труда: они не знали транзита, и к ночи скамьи с резными дубовыми гирляндами на спинках опустевали.

Во избежание вольных трактовок, молодёжи поясняю: голландка – это не гражданка страны тюльпанов и анаши, а печка.
Допускаю, что под боком у иностранки тоже тепло, но по мне - толстостенная печь-голландка всё же надёжней.

Разное говорят о советских временах. Но ночевалось на маленьких станциях без опаски. Провинция была нетрезва, но не бесстыдна. Самый бесшабашный разгул заканчивался с закрытием станционного буфета, и гуляки разносили друг друга по домам.

Я придвинулся под печкин бок и взрезал банку частика в томате, припасённую, пока работал сельмаг. В сумке лежала книга с загнутой страницей, под потолком желтела спелая лампочка, и жить было можно.
На другом конце зальца, у второй печки, сидел мальчик. Я только сейчас его заметил.
Лет одиннадцати мальчик, в тяжёлых, утюгами, «скороходах» и в серых брюках школьного сукна. Между обмахрившимся краем сукна и съехавшими носками голубели нечистые лодыжки. И пальтецо на нём было серое, и шапка. Такие, собственно, и продавались повсеместно. Но пальто было истёрто, как шинель пехотинца, которого гоняют по караулам «через день на ремень». И в шапке, и в ботинках тоже чувствовалось что-то унылое, неуловимо солдатское... сиротское что-то, ибо солдат - он и есть этой жизни сирота.
И что бы мальчику казённого кошта делать у железнодорожной печуры - ночью, посреди недели?

Директриса приюта рассказывала мне о детях, сбегающих к родителям, которых суд лишил родительских прав. Детей ловят и возвращают туда, где чисто и светло, а они снова сбегают.
Она приводила нормы закладки продуктов на приютской кухне: «Да мои дома так не едят!»
«И чего им не хватает?!» - возмущалась она.
Волосы она затягивала туго, но пышная бесконтрольная грудь нарушала строгий милицейский ландшафт.
«Любви», - предположил я.

Дежурная по станции оглушительно фыркала в железнодорожный стакан. Я рассказал про мальчика и посоветовал вызвать милицию. Наверняка его уже хватились - может, та самая директриса с нестроевым бюстом.
«Мне за это не плотют», - зло сказала толстая баба и захлопнула фанерную ставенку.
Далеко за полночь она всё же появилась - шарк-шарк - в зале ожидания. И не одна - с милиционером. Унылый, как протокол, худой и прыщавый, он глянул на мальчика, зыркнул неодобрительно на меня и сказал дежурной «Гм».
И в тишине я слышал потом, как она в своём закутке наливала чай уже в два стакана.
Это был заговор.

Под утро я озяб, проснулся и пошёл в пристанционный сортир.
Вдоль путей, в полосе отвода, носился беспривязный ветер.
Перед вокзалом трясся и чадил ранний «пазик». Он шёл на окраину этой окраины. В его дверях мелькнуло серое.
У вокзала курил милиционер. И, кажется, следил за мной.
Возвращаясь, я прошёл близко-близко от него: пусть видит, что я никуда не пошёл доносить.

Дома я сел и быстро написал рассказ о маленьком беглеце и о взрослых, которые вступили в молчаливый заговор, чтобы мальчик мог доехать до недостойных, но любимых родителей. Потому что им и самим не хватало любви.
Очень советский получился рассказ: складный, жизнеутверждающий, фальшивый.
Даже странно, что его не напечатали. Что-то помешало.

Это мне повезло, что не напечатали.

Мне довелось часто бывать в заведениях, откуда бежали беглецы. И в тех домах, куда беглецы бежали, - в домах, где серые простыни, ржавые рукомойники с дном, пересохшим и растрескавшимся, как Арал, и двери с дырами на месте замков.
В приютах было тихо. Надраенные полы умоляли о тапочках. В умывальнике строго щетинились зубные щётки.
Не полагалось: курить, кричать, драться, шумно хлебать суп. Полагалось: мыть руки, убирать за собой, по команде укладываться в постель. Рекомендовалось поливать цветы и задавать корм хомячкам в живом уголке. И если самые хитрые от мытья рук и уборки могли отвертеться, уж школьного класса-то и им точно было не миновать.
И бежали они, конечно, не за какой-то там любовью - чтобы испытать любовь, надо ещё дождаться, когда родитель очнётся ото сна, мутного, как самогон, и восстанет с немытого пола. А бежали они, как правило, от этих строгих зубных щёток - туда, где мытьё рук, писание диктантов и множество других регулярных дел ещё менее обязательны, чем кормление хомячков. Где можно не отвечать за себя - по примеру родителей, пребывающих в счастливом забытье.

Что такое любовь, им мог подсказать только инстинкт. Если в порченых генах он уцелел.
А вот сколь сладка воля - эта безответственность ветра на непахотной от веку полосе отвода - они знали точно.
Как и двое заговорщиков на станции, которые ни за что не хотели отвечать.

Безответственность - доступней любви и даже слаще. И зов её сильнее. Мы слышим его всю жизнь.
Но одни отвлекают себя - болью, трудом, звоном будильника - чтобы не слышать этого гула пустырного ветра. А другие - бегут на зов.
Точно мальчики в казённых “скороходах”.

Сергей Брутман. Из книги "Почерк ундервуда"
На тот берег | Единственный
 
Рейтинг: +10
 
 
Комментарии (4)
Муза Кадлец # 18 июня 2015 в 05:01
ОЧЕНЬ!!! ГДЕ ВЗЯТЬ ЭТУ КНИГУ?
Сергей Брутман # 22 июня 2015 в 09:57
Спасибо, Муза. В бумажном виде книги уже нет - она вышла в 2008 г. и давно распродана. Если только электронный вариант...
Марк Чиколай # 18 мая 2018 в 09:46
Переиздать
Alla Ivanova (Terse) # 19 июня 2015 в 10:36
Интересно пишете... smile
 ()
Фотограф Москва
 ()
Любитель Калуга
 ()
Фотограф Севастополь
 ()
Фотограф Лысьва
 ()
Фотограф Тюмень
 ()
Фотограф
 ()
Фотограф Астрахань
 ()
Фотограф Севастополь
 ()
Благовещенск...
 ()
Фотограф Омск
 ()
Фотограф Екатеринбург
 ()
Фотограф Дубна
 ()
Фотограф Москва
 ()
Любитель Калуга
 ()
Фотограф Севастополь
 ()
Фотограф-лю... Санкт-Петербург
 ()
Любитель Калуга
 ()
Фотограф Санкт-Петербург
 ()
Москва